gobis | (no subject)

Обычно я говорю: Флэнаган - это как если бы Рансмайр и Сорокин, эксгумировав Гоголя и Салтыкова-Щедрина, устроили бы вечеринку с девками, пивом, веществами и фальшфейерами в архиве Тасмании.
На этот раз Курт Воннегут, Герберт Уэллс и Энтони Дорр в обнимку с Чеховым и Кафкой медленно и печально прогуливаются линиями аборигенских узоров (такими: круговыми), walkabout, время от времени раскидывая страницы своих наблюдений за абсурдом текущей жизни и разрушением мира, за людьми, жертвами обстоятельств, которые не изменить, и Системы, внутри которой каждый - притесняемый и жертва, и каждый - несёт вину, и печальных прогнозов об ужасающем будущем. Иногда останавливаются, чтобы обнять хуонские сосны.

"Когда я представляю себе Чехова, я вижу его в в его последние дни, умирающим от туберкулёза, в пенсне и с бородкой. Вот он стоит на краю утёса в Крыму, вот он покачнулся и падает, и мы вместе с ним, внезапно свободные и лёгкие, и на мгновение всё осознающие."

"Мы не можем быть тем, что нам не может присниться. И иногда мы обнаруживаем, что мы живём в снах и кошмарах других и сами видим сон. Я только пишу эту книгу, которую вы сейчас читаете, не более чем признание в любви моим родителям, и моему родному острову, и миру, который исчез, потому что более века назад другой писатель создал книгу, которая десятилетия спустя поразила разум ещё одного человека с такой силой, что она стала реальностью, которая изменила мир. Это история ужаса, который был его личным страхом любви, совершенной любви без меры и границ, но на её месте он создал идею беспредельного разрушения. Таким образом, мир породил книгу, которая, в свою очередь, породила мир."
(Ни на секунду не ослабить внимание: нить рассуждений теряется моментально. Возвращаешься к началу и перечитываешь. Не Рансмайр с его периодами на 15 строк, но тоже тот ещё артист круговых узоров.)

И всё шло вот такими медленными кругами, но к последней главе он созрел-таки рассказать о том, как в молодости он утонул на порожистой реке - он обещал это сделать раза три по ходу этого текста.
Человек пережил шок, человек сурово законсервировал его в своей голове и впоследствии написал книгу об этом опыте. Он утонул, он тонет сейчас, он будет тонуть всегда.
"Я пытаюсь рассказать историю как надо. Много десятилетий я этого не делал. Или не мог сделать. Я вообще об этом не рассказывал, хотя нет, очень редко, я начинал и запутывался в деталях, которые так долго пытался забыть.
История требовала от меня чего-то, чего я не мог ей дать, сказать, быть. Когда я начинал говорить об этом, я снова оказывался там, вернее, там оказывалось - здесь, и время обваливалось, и снова я был вопящим червяком за пределами своего тела. Вот как я себя чувствовал каждый раз все эти годы."

Эта последняя глава по-флэнагановски выбивает дыхание и выносит мозг.